baxus (baxus) wrote,
baxus
baxus

Подарок на Восьмое марта | Hvatkin.com

Оригинал текста (как всегда) взят отсюда, с моего основного блога Hvatkin.com

- Слушай, мне кажется, это будет круто!! - Ленка от возбуждения аж подпрыгивала. - Какая кульная идея! Бабуле будет кайфово!

Ленка не была примитивным человеком, просто у неё был тогда такой бзик: она в большом количестве использовала сомнительные сленговые словечки, какой-то невыносимый суржик, собрание слов-неологизмов и идиом, которые появлялись и исчезали в нескольких поколениях молодежи, начиная с 70-х и заканчивая днем сегодняшним. Все эти "флеты", "шузы", "кульно", "кайфово" - из разных эпох слова концентрировано собирались в Ленке, и обрушивались на самых близких в таком количестве, что в минуту сильного возбуждения понять её было не всегда легко, особенно, когда в ход шли прилагательные и глаголы.

Сегодня у нас - первая половина 90-х, нам по 20 или около того лет, месяц - март. И речь идёт о ленкиной бабушке, которую Ленка любит совершенно безумно. Суть же дела такова:

...Под старость бабушка начала всё чаще вспоминать своё детство и отрочество, которые она провела в довольно далёкой костромской деревне. И вспоминала она это всё в потрясающих деталях: какие-то потешные истории, как она курицу ловила, как воровали огурцы, как кто-то за кем-то гонялся, первая детская влюблённость, ну и так далее.

В самих по себе таких воспоминаниях не было ничего удивительного, но поражала детализация: бабка помнила, какого цвета была кора у раскидистой ивы, которая росла у них над озерцом, и сколько было развилок на той иве, на которую они по вечерам забирались всей деревней, все дети-погодки.

Какие были ухабы на дороге, как бык корову крыл, и проломил коровой амбар Карповым, и как Карповы потом судились с Потаповыми, чей бык, и с Ивановыми, чьих была корова, а председатель досок выписывал, да всё не мог выписать, потому что неясно было, на кого всё-таки обременение вешать: на хозяев быка, или хозяев коровы? В общем, из рассказов бабули складывалось впечатление, что спроси ты её номер накладной, по которой председатель те доски выписывал - она и это вспомнит.

...И каждый её рассказ заканчивался грустным, стариковским: щас-то там уже совсем не то, другая жизнь, да...

Вот Ленка и придумала: на 8 марта, в качестве подарка - отвезти её в деревню родную, показать ей милые сердцу выбоины, пейзажи, запахи, знакомое с детства небо. Вдруг воспрянет, дополнительный заряд энергии получит, на родине-то исторической? Биокорни, биоэнергетика, все это тогда всерьёз многими воспринималось. А бабуля, надо сказать, в последний год сильно сдала: ноги стали отказывать, почти из дома не выходила, да с глазами беда: слепнуть стала. Операцию делать отказывалась категорически, уж не знаю, по каким причинам.

Вот и получалось, что, может, это последний шанс взглянуть бабуле на свою деревню своими же глазами.

А я под раздачу попал потому, что мы с Ленкой тогда, э-э, дружили, ну и потому, что у меня машина была.

Пытался немного унять её пыл: а ты уверена, что там вообще деревня-то осталась? Очень может быть, что приедем в эти чёртовы рога, а там - три заросших заброшенных домика. И что тогда? Как насчёт подпитки, воспрянуть духом? Пойдёт бабуля и удавится на ближайшей ёлке - не боишься?

Но шибутная Ленка уже навела справки через каких-то дальних родственников, близких к этому становищу диких лесорубов: жива деревенька, живёхонька, и даже вроде как самая живая в округе. И даже дорога есть, более-менее нормальная.

И вот, утром восьмого марта, я протягиваю бабке стандартные цветуёчки, полагающиеся случаю, а Ленка заговорщицки сообщает про сюрприз, и про то, что едем мы сейчас в её деревню.

Бабуля идею восприняла... ну, с прохладцей. Но посмотрев в искренне горящие глаза внучки, и что-то там внутри себя взвесив - махнула рукой: везите. Только в кювет не свалите.

Дорога была не простой - не сложной. Собравшись быстренько, погнали. Ехать далеко. Покрытие - жопа полная. Но где-то к пяти часам вечера - добрались до Костромы. Тут сообразили, что если прямо сейчас ломанёмся в деревню - приедем в неё затемно. И хуле там делать, в темноте? Значит, надо ночевать в Костроме.

Это сейчас гостиницы на каждом углу частные, в той же Костроме. Тогда ещё всего лишь года два прошло, как совок похилял до небесного лабаза. И в Костроме ещё были не в курсе, походу, этой яркой новости. Три или четыре совковых гостиницы на всю Кострому, а в каждой "Мест - нет". В пятой отвёл в сторонку симпатичную администраторшу, бабу "за тридцать" с жутко блядовитыми глазами, настолько, что невозможно было сразу определить, чего она больше любит: деньги или секс. Отвёл, дал какую-то денежку "сверх"цены, глазами изобразил курсантское томление половым вопросом и выразительно показал на Ленку. Этот язык мамзель понимала, и выписала нам "номер для новобрачных". После чего мы торжественно ввели в холл бабулю (та сидела в засаде, в авто).

По итогу, Ленка ночевала с бабкой в номере, а я - спал в своей блатной тогда "восьмёре", на стоянке у гостиницы. Ничего, так даже спокойней было: наши "Лады" тогда пёрли по всей стране - только в путь, никакая сигналка не спасала.

Чудесным солнечным морозным утром подорвались, не помню, как уж позавтракали, но что-то по-хомячили, и, без рассусоливаний - ломанулись в деревню. Я всё с тревогой смотрел на бабулю: всё-таки годов-то сколько, и сходу вписалась в такой сомнительный блудняк - она дальше булочной последние лет пятнадцать не ходила, а тут её утарабанили в такую даль, ночует в гадюшниках с сердечками, ест чёрти что, наверняка и лекарств нужных не взяла (а мы по молодости лет и не подумали вообще об этом), и... в общем, беспокоился. А ещё холодно, простудится, не приведи Бог! В таком возрасте любая болячка - проблема!

Но бабуля вела себя удивительно бодро, и можно даже сказать - заражала оптимизмом нас: Ленке на второй день пути её собственная идея уже не казалась такой удачной: она тоже беспокоилась за бабушку, которую любила как-то даже чересчур, на мой взгляд, какой-то прямо-таки фанатичной любовью. Ну и вообще: тяготы походного быта немножко ей настоебали, это было видно. Вода в гостинице была только холодная (с утра), а с вечера - наоборот, только горячая. Нормальный наш такой прикол. Ничего необычного - Россия... В итоге вечером Ленка не помылась, потому что не дождалась, когда вода остынет, а утром не помылась, потому что остыло всё даже чересчур, и, как всякая прямо таки кошачьей чистоплотности женщина, выглядела она с утра совершенно несчастной.

Бабуля же всяко шутила, подтрунивала над Ленкой, рассказывала, как бы между прочим, что в годы оные (ленкины) мылись они в той деревне раз в неделю, а кто чаще баню топил - тот, значит, человек богатый или гость приехал (с дороги мылись всегда). Ну и вообще как-то поражала здоровым взглядом на вещи: чувствовалась в ней какая-то внутренняя сила: пережила и видала такое, что эти ваши глупости, с гостиницей и водой... тю, господи... Вон, не пешком идём - и то ладушки! Солнышко встало - радоваться надо. Погодка хорошая. Мороз, опять же - значит, "дорога неосклизлая будет!" - поражала бабка нас умением во всём находить жирные плюсы.

Действительно, по "неосклизлой" дороге довольно бодро добрались до деревни.

Что сказать про деревню? Ну, не самый тяжёлый случай, вот что могу сказать, по-крайней мере.

Жива деревенька была благодаря довольно жырному леспромхозу, случившемуся тут же. Вся деревня в нём и работала: кто на лесопилке, кто на заготовке, кто в администрации. Большинство совмещало несколько работ и должностей. Проблема была в том, что людей было мало: разбегаться из этой нежити среди лесов да болот стали ещё при СССР, к 1991 году тут и безо всяких передряг оставалось уже, прямо скажем, не много народу. А уж как перестали деньги платить, леспромхоз этот - непонятно теперь, чей, но вроде как - "трудового коллектива", в общем, сами, сами... - так и последние дееспособные разбежались. Кто остался - либо обременение какое-то имел, либо виды, либо просто был уже неспособен куда-то бежать.

Денег, однако, было ещё меньше, чем людей. В итоге там, где должны были работать и нормально получать триста пятьдесят человек - работали пятьдесят, и получали едва-едва. Остальные селяне кормились с них, будучи либо членами семей, либо-либо.

Но работали, да. Деревня, дома, дорога, действительно, была. Автолавка приезжала по выходным, плюс сельпо имелось. В общем, не самый худший вариант. Церковь вон почали строить, батюшка - энтузиаст нашёлся.

Конечно, тащили всё, что плохо лежит. Конечно, торжествовал натуральный обмен. Водка и самогон - валюта, причем чаще - валиднее, чем нал животворящий...

Всё, как обычно: с утра до обеда изо всех сил боролись за выживание, с обеда и до тех пор, пока не скопытятся - пили, чтобы умереть по-быстрее. До завтра. Обычный суточный цикл провинциального россиянина и по сию, в общем-то, пору...

...Мы остановились возле сельпо. Там была площадь для прямо-таки классического схода: квадрат утоптанной обледенелой земли, по периметру которого располагались, слева направо: сельпо, набатный рельс (примерно на углу квадрата), сельсовет с большим советским флагом на флагштоке, и маленьким (будто временным) российским триколором, ну а по третьей грани шла машинно-тракторная станция - чуть на тылах, а перед ней, ходом на площадь, ещё какая-то административная явно постройка. Толи клуб, толи библиотека, толи фельдешер, а может, и то и другое и третье вместе.

Бабка озиралась на площади, как трёхлетний ребёнок, которого вдруг оставили родители:

- Ничего не узнаю. Лен, это точно Листвянка-то?

- Да точно, бабуль! Ты ж сама на указателе видела. Ну, вспоминай, ты же так хорошо помнишь...

- Ничего не узнаю...

Я пришёл на помощь: - Вы говорили - озерцо было. Где оно было, относительно главной улицы деревни?

Бабка оживилась: вон там! - показала направление рукой, и мы пошли туда.

Действительно, там было озерцо. Даже не озерцо - ну, прудик, я б сказал. Никакой ивы над ним не было и в помине. Впрочем, было довольно много пеньков, мостки - ива могла быть любым из них.

Бабуля с каким-то чисто женским изумлением произнесла: "Какой маленький..." - про прудик.

Ленка всё докапывалась: она? Листвянка? Твоя Листвянка? - бабка, нащупав с моей помощью точку входа в свою память, географическую координату, которая (единственная) не изменилась, - обречённо соглашалась: моя Листвянка...

- А где бык коровой Потаповым амбар проломил? - бабка на мгновение вспыхивала взглядом, указывала куда-то, где стоял совсем-совсем другой дом, большой или удручающе маленький - вон там! - А где ты огурцы воровала? А где куру ловила? - бабка показывала с какой-то унылой небрежностью, словно мы, фрицы, вели по деревне пойманного партизана, требуя показать, какой дом он поджог, и из каких домов вспомоществование получал...

Внезапно она повернулась к Ленке, и с очень сильной страстью в голосе произнесла:

- НИЧЕГО НЕ ВОРОХАЕТСЯ! НЕТУ МЕНЯ ЗДЕСЬ! Другое всё тут. Другие люди, другое небо, другой снег, деревья, озеро! Ивы нету... ВСЁ ДРУГОЕ! Не моё! Моё - со мной ушло. А тут сейчас другие люди живут! ПОЕХАЛИ ОТСЮДА! - и решительно потащила Ленку к машине.

Ленка ещё пыталась как-то исправить ситуацию: пойдем к потаповым, пойдем к сидоровым, к ивановым... Вдруг ты встретишь того, кто сидел с тобой на одной иве, - всё надеялась Ленка.

В какой-то момент ей удалось уговорить бабку. Зашли в первый двор (бабка сказала, что вот здесь жили кто-то, кто её, если вообще знает - не мог бы забыть). Зашли.

Сивый от старости дед рубил дрова, стоя к нам задом в полинялых трениках. Здоровенные чурбаки, которые он наверняка натырил с леспромхоза, он колол солидным колуном. Умащивал здоровый барабан-распил, приподнимал-примерял колун, потом делал резкий взмах - КХЕХ!!! - удар - и огромная ебалда, отпиленная от целикового векового бревна, разлеталась на четыре-шесть-десять чурок. Дед, довольный делом рук своих, откладывал колун, брал получившуюся чурку, точно также умащивал её на "плахе", и брал топор. И далее из под его топора уже вылетали полноценные колотые дрова. Дед был полностью поглощён своим занятием, мы понаблюдали за ним некоторое время (вдруг бабка узнает!) - и вошли в калитку.

Под ноги змеёй нам бросился здоровенный серо-белый беспород с утробным рыком. Ленка завизжала, бабка вцепилась в калитку побелевшими пальцами, я же остался спокоен: я вообще не боюсь собак, и они это каким-то образом чувствуют. Поэтому беспород так и остался грозно подпрыгивать на всех четырёх лапах высоко вверх, в шаге от меня.

На шум позади себя дед обернулся, скомандовал: "Хивря, фу! Место!" - и с неодобрительным крестьянским интересом уставился на нас.

- Ивлевы. Здесь жили Ивлевы. Не знаете таких? - начала Ленка, которой бабка успела рассказать предысторию.

- Ивлевы? - насупился дед. - Это, наверное, до нас ишшо. Мы этот дом в девятьсот восемьдесят восьмом году купили, у Сорокиных. А до них, может, и Ивлевы жили, откуда мне знать? - он не был неприветлив или невежлив, он просто был равнодушен. Ивлевы, Сорокины... какая разница?! Сейчас он живёт - и только в этом и заключается реальность. - А что?

- Нет, ничего. Бабушка наша - Ленка показала на бабушку: - жила здесь, вот, ищет, может, кто её помнит... - дед так сурово посмотрел на бабку ленкину, словно та сообщила, будто бабка ищет, кто ей здесь подаст. Бабуля, видать, тоже это почувствовала.

Но позволила зайти в другой дом. Там относительно молодые муж и жена (с лицами сильно пьющих людей) позволили нам пообщаться со старухой, родительницей кого-то из них. Бабка назвала свою фамилию.

...Старуха, мать алкашей, долго шамкала губами, несколько раз её лицо будто бы озарялось какой-то мыслью, воспоминанием, но в итоге произнесла сурово: не, не знаю таких. Мы в 1963-ем сюда из Малых Вязём перебрались, к леспромхозу поближе. Может, это до нас было?

...Когда вышли за калитку, бабушка Лены тихо попросила: поехали отсюда, пожалуйста? Не рвите мне сердце...

Мы мчались обратно. По ночной дороге, хмари, погода вдруг испортилась, пошёл снег, потеплело. Однако под колёсами было какое-то подобие асфальта, и я особо не нервничал. Как-то достаточно быстро за оставшийся световой день мы доехали до столицы нашей родины. Точнее - до Мытищ. Где жила бабка, и Ленка.

По дороге бабуля разъяснила нам, дуракам:

...Города, которые мы покидаем - умирают для нас.

...Наше всё - это не место, наше всё - это время. А время всегда индивидуально и уходит вместе с нами. Любое мгновение твоей жизни уже невозможно воспроизвести, даже если сто тысяч раз вернуться в то место, в котором это мгновение произошло. Очевидно? Не для всех...

Домой мы возвращались расстроенные. Хотели сделать бабушке подарок, а получилось, что сделали ей даже больно. Вот ей-ей, в мыслях не держали!

...и старушка сжалилась над нами. Перед тем, как выйти из машины, уже возле дома, видя наши унылые ёбла, она сказала вдруг:

- А за путешествие - спасибо! Жаль, не знала, что это - так интересно! Столько всего увидела! Эх! Знала б раньше - путешествовала бы до усёру, ебись оно всё конём!

...Бабушка ленкина была остра и матерна на язык, да. По возвращению из родной деревни она прожила совсем недолго. Но, как говорила Ленка, единственно, о чём бабуля сожалела на смертном одре - так это о том, что мало повидала. Благодаря нашей этой дурацкой поездке ей вдруг пришло осознание того, насколько путешествовать - просто! И эта мысль занимала её до самого конца...

Счастья всем! И - путешествий по-больше!

Я в Твиттер:

Tags: творчество, художественное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →