baxus (baxus) wrote,
baxus
baxus

23 соната. F minor. Part III | Hvatkin.com

Оригинал текста (как всегда) взят отсюда, с моего основного блога Hvatkin.com

Я вам ещё не рассказывал про Хуснутдинова? Ой, ну что вы...

Я расскажу.

Хуснутдинов сам по себе - невысокого роста патлатый татарин, с дико обаятельным лицом и блестящими чёрными глазами. Ну, вернее, был патлатый - щас-то уже лысоватый и седоватый: у брюнетов седина раньше становится заметна, чем у нас, славян-блондинов... Ну да не суть.

Про таких, как Хуснутдинов, говорят: когда он родился, ангел пролетал над тем домом, и случайно обронил завязочки у своего мешка с подарками. И все таланты обрушились на бедного Хуснутдинова.

Судите сами: и одарён музыкально не на шутку. И шестизначные цифры в уме складывает, корни кубические в уме извлекает. Не человек - калькулятор инженерный. И язык подвешен. И внешность ничего себе. И умён, и красив, и брюнетист... Ну всё при нём!

Здесь обычно по законам жанра надо рассказать про какую-нибудь гадость, которая разом перечеркнёт все радости. А вот не буду. Не было у него гадости. Не чванлив, не зазнайка, не ботан. Наоборот. Во все дыры лез, драться всегда первым прыгал, а уж сколько получал...

Пиздюлей Хуснутдинов получал, правда, много. Ну, во-первых, характер бугристый у пацана был с детства. Чуть что не по нему, он (в зависимости от качества оппонента) либо - в морду, либо - словами язвительно такое скажет, что после этого оппоненту самому ничего не остаётся, как броситься с кулаками на Хуснутдинова.

Но были и дополнительные проблемы - пару раз получал по пятому пункту (это сказки всё, про интернационал и всеобщую дружбу народов в СССР - среди детей, да и среди взрослых, титульная нация по отношению к остальным делилась на две категории: одни агрессивно не любили, а другие - жалели, как убогих. Нацменьшинства. И, допустим, каких-нибудь там узбеков больше жалели, чем не любили, а евреев больше не любили, чем жалели).

Надоело это всё Хуснутдинову, и мы вместе с ним записались на карате, которое тогда было запрещено, и называлось для конспирации (у нас) рукопашным боем.

И тут тоже - блин! - некрупный Хуснутдинов в короткое время достиг больших высот. Мы тупо долбили пятками макивару, а он уже на конкурсе каком-то, или слёте, честь клуба защищал, и, что характерно - успешно.

Я завидовал ему. Не сильно. Меня к нему тянуло, он был мне интересен. А я ему - нет. Он много кому был интересен, - при этом на лидерство не претендовал, но был, так сказать, нравственным лидером, наверное. Ну, слишком из него мироточили его таланты, мы все на его фоне были унылое говно, вот ей-ей! Как же такому не стать лидером, хотя бы и нравственным...

После рукопашного боя и высот в нём желающих поколотить Хуснутдинова заметно поубавилось. Зато желающих с ним подружиться стало намного больше. Мне приходилось конкурировать. Я сделал это.

Я увлёк его историей. Дома было много книг, в том числе и исторических, ну я как-то затащил его к себе домой, показал настоящие листовки, которые мой дед разбрасывал с самолёта над немецкими позициями во время второй мировой (пропагандистские, конечно), показал ещё кое-какие артефакты, "ложку" для раздвигания книг с красивой бронзовой ручкой и свастикой, вправленной в эмаль, снабдил всё это красочным рассказом (пиздеть красиво я всегда умел уж точно не хуже Хуснутдинова) - и у Хуснутдинова загорелись глаза!

...Историю мирового человечества наизусть и на память он, по-моему, выучил за ночь. Притом, что сей предмет до сих пор вообще проходил мимо его внимания. Выучил - и охладел. Вот это главная проблема всех одарённых людей: каких-то высот, до которых середнячки бредут уныло годами, как караваны верблюдов в гору, - такие достигают, словно горные орлы: моментом. И тут же им становится неинтересно. Чего делать-то на этой вершине? Ковыряться в перьях и ждать остальных? А если ещё и вдруг осознал, что вершина - это просто голый камень, на котором нихуя ничего и сильно дует ветер? М-м? Тоска и ипохондрия нападает на одарённого человека, и хорошо, если есть новая вершина. Иногда сам факт покорения приедается, если вы понимаете о чём я...

Любовь к истории, зарождённая мною, поостыла, а дружба наша осталась.

Ах, какое будущее прочили Хуснутдинову! Его отец был физиком, мужиком полностью не от мира сего. Я не знаю, был ли он крупным учёным, или так себе, но не знаю ещё и потому, что засекречен он был от носков до ширинки и от ширинки до козырька своей кепи. Он носил кепи, свитер, джинсы. Тогда не было программеров и админов, тогда так одевались физики и некоторые инженеры. Работал в Курчатовском институте. И работал круглые сутки. Т.е. даже дома с семьёй он весь головой был в своей науке.

Сам Хуснутдинов со смехом рассказывал, как однажды у него (ха!) возникло некоторое затруднение в математике. Дело было уже в институте, и если правильно помню - проходили они построение векторных матриц. Так вот затруднение Хуснутдинова было в том, что про векторные матрицы он понимал всё. Никак понять он не мог одно: как это применимо в реальной жизни (а Хуснутдинов, обладая большими познаниями, всё чаще задумывался о том, как это всё как-нибудь так бы вот применить на практике, чтоб, как у Стругацких в "Пикнике на обочине": Счастья, всем, сколько угодно, и пусть никто не уйдёт обиженным! (с). Ну или хотя бы денег заработать!). И он попросил отца разъяснить этот момент. Помочь, так сказать, сыну. Раз в жизни.

Уязвлённый этим "раз в жизни", папа сел, и целых две минуты терпеливо объяснял сыну, каковы перспективы применения векторных матриц в народном хозяйстве. По окончании двух минут папа начал горячиться, закричал, что никогда не думал, что сын у него - такой осёл, и не понимает такой простой фигни, как векторные матрицы! Доказано, что каждому линейному оператору, действующему в n-мерном линейном пространстве, можно сопоставить единственную квадратную матрицу порядка n; и обратно — каждой квадратной матрице порядка n может быть сопоставлен единственный линейный оператор, действующий в этом пространстве! Свойства матрицы соответствуют свойствам линейного оператора. В частности, собственные числа матрицы — это собственные числа оператора, отвечающие соответствующим собственным векторам! - чего тут непонятного, а? Ну чего?! - горячился отец.

- Пап, а ЗАЧЕМ ЭТО?

- Ну-ка, реши мне простейшую систему уравнений с тремя неизвестными без помощи матриц! - и отец тут же набросал систему уравнений.

- Пап... - робко спросил Хуснутдинов, продолжая валять дурака: - а зачем - система уравнений? Зачем её решать?

В общем, в тот раз Хуснутдинова-старшего сын чуть не довёл до сердечного приступа. Было всё. И - "Мать, иди посмотри, какого идиота мы вырастили! Он не может понять, зачем нужны линейные преобразования!" - радовался отец. И - "Вон из науки! Тьфу, вон из института! Ты даром занимаешь чьё-то место!" - хотя Хуснутдинов-младший не претендовал ни на какую науку, а в институт поступил настолько легко, что даже не заметил вступительных экзаменов...

С тех пор Хуснутдинов отца, как и ранее, помочь ни с чем не просил. Самый классный его папахен был - если его не дёргать. Помню, уже в позднем пубертате мы (в условиях сухого горбачёвского закона) где-то умудрились раздобыть (да что там - спиздить!) целую сумку вина "Плодово-выгодное". В довершение к вину были даже девушки - жизнь удалась. Единственное, вставал колом, как не скажу что, традиционный вопрос: где?

От чердака и подвала отказались: не дети уже. Хуснутдинов говорит - айда ко мне! И мы пошли к Хуснутдинову.

...В разгар вечеринки внезапно заскрипел замок в двери и вошёл старший Хуснутдинов. Мы только музыку успели выключить. Все замерли, кто-то начал лихорадочно прятать бутылки за диван. В общем, кутерьма поднялась невероятная, хотя не догадаться, чем мы тут занимались, мог только слепой, глухой и безносый калека. И тот бы, наверное, флюиды почуял.

Но абсолютно здоровый, вооружённый всеми органами восприятия, хуснутдиновский батька молча проследовал мимо комнаты, где осуществлялся разврат, заглянув в неё дежурно, и дежурно же кивнув: привет, ребята! После чего проследовал в родительскую спальню, служившую ему одновременно кабинетом, где углубился в чтение какой-то толстой и умной книги с периодическим выписыванием из неё чего-то в не менее толстую и весьма засаленную тетрадь...

Сказать, что я охуел - это ничего не сказать. Я бы вместе с камрадами щас бы уже летел, пердел и кувыркался, радуясь, что лечу, пердю и кувыркаюсь, а не чего похуже. А тут... Но Хуснутдинов дал нам знать, что это у них - в порядке вещей.

Маму Хуснутдинова я как-то совсем не помню. Она для меня осталась такой типичной "женщиной востока" (хотя она, кстати, была русская, у них был русско-татарский смешанный брак).

Так или иначе, а детство, и даже юность, кончились, и мы вышагнули в большую жизнь.

И вот тут как-то сразу всё пошло не так. Меня захлестнул водоворот событий, частично о которых вы можете узнать из этого блога (старых постов), а вот Хуснутдинов, тогда, когда все норовили: нарубить бабла, либо - уехать из страны, либо - нарубить бабла и уехать из страны, - почему-то пошёл и создал собственную рок-группу.

Оттрубили они своё по кабакам - и успокоились, успеха не достигнув. Далее Хуснутдинов перепробовал всё: продюсирование, наёмную работу, собственный бизнес в самых разных областях. Мы почти не общались, нас выносило к друг другу в самые разные времена совершенно случайно, словно на поворотах быстрой реки. Я распоряжался складом, а он - торговал окорочками. Я торговал металлом, а Хуснутдинов ухватился за один из перепускных клапанов бабла в ельцинской предвыборной программе "не прозюгай родину" 1996 года...

Он падал и вставал, падал и вставал. Постоянно падал. В самый низ. Чаще меня. И кое-как вставал. С годами вставать становилось всё труднее, а падать - всё легче, это я и по себе знаю...

...Я вам всю эту многословную историю рассказал в качестве прелюдии к одному из крайних эпизодов, когда мы общались с Хуснутдиновым.

Дело было в начале нулевых. Хуснутдинов, прозороливо предвидя строительный бум, учредил строительную фирму. Её никто не знал, никаких связей у Хуснутдинова не было, и вообще в бизнесе (тем более, строительном) - он был никто. И не разбирался в нём. По старой дружбе одолжил у меня книги по строительству. Так я и узнал о его новом бизнесе.

Первый серьёзный подряд они выиграли (даже не серьёзный - государственный подряд, до этого Хуснутдинов в основном занимался тем же, что пейсатель Багиров описал автобиографично в своём романе "Гастарбайтер" - организовывал бригады и засылал их по требованию выигравших тендеры контор на разные объекты) на ремонт актового зала муниципальной музыкальной школы.

Школы, в которой Хуснутдинов сам учился.

Ну и, в общем, зашли они туда, с бригадой. Хуснутдинов рулит. Меня позвал - так получилось, что я рядом оказался, неважно объяснять. Кроме того, я тоже в этой школе учился.

Ходит Хуснутдинов, показывает строителям предварительно, что и где. А в это время на сцене у рояля дети среднего школьного возраста кучкуются: у них занятие скоро начнётся, и, типа, перемена. И они в актовом зале, втихушку, на концертном (это всегда фетиш школы, но сегодня зал открыли для рабочих) рояле пробуют свои силы. Играют всякие глупости: "Старинную французскую песню", "К Элизе" (ну, куда ж без неё), и прочие глупости. Я, развалившись, сижу во втором ряду, смотрю на с детства знакомые люстры, которые всегда казались замороженным льдом - скоро джамшуды Хуснутдинова их снимут, и передалют тут всё на новый лад... В общем, предаюсь воспоминаниям о детстве.

Хуснутдинов раз посмотрел на детей, два... а потом взял и поднялся на сцену:

- Ну-ка, дайте-ка, ребятки, я инструмент проверю! - говорит девочкам-припевочкам дядя в строительном комбинезоне, с толстыми пальцами рук, которые как сосиски или небольшие сигары... И - садится к инструменту.

Школьники прячут снисходительную улыбку. Я тоже улыбаюсь. Потому что - знаю. Дядя будто бы робко тыкает толстым пальцем в клавиатуру. "Ля"... "Ми"... "Ре"... - школьники уже не скрывают улыбок, и вдруг...

...Инструмент взрывается музыкой! ПАМ! ПА-ПАМ! ПА-ПАМ, ПА-ПАМ! ПА-ПАМ ПА-ПАМ! ПА-ПАМ! Тири-даридаридаридаридари! Тиридаридаридаридаридаридаридари... - пальцы Хуснутдинова виртуозно и явно в убыстренном для и без того сверхложного произведения, темпе, сбегают по клавиатуре вниз. Звучит 23 соната Бетховена, F minor, III часть, Allegro ma non troppo, послушайте это гениальное произведение, это Appasionata та самая, над которой ещё Ильич, не к ночи будь помянут, гад, - плакал!

Я сижу, улыбаясь, а лица школоты вытягиваются, кажется, до пола. Пальцы Хуснутдинова, будто бы рвут и насилуют концертный инструмент, привыкший, всё же, большей частью, к сосредоточенным и тщательно отштудированным "К Элизе", первой части "Лунной", Кабалевскому, менуэтам... Гениальная музыка настолько пронзает пространство, что замирает всё, невольно заслушиваясь.

Я с тревогой смотрю на рояль: он, бедолага, явно не привык к такому количеству звуков одновременно, которые умудряется исторгать из него Хуснутдинов! Да и сам Хуснутдинов будто бы преобразился: мнится мне, будто он уже во фраке, и со своим смуглым лицом, взглядом, устремлённым вдаль - словно гипнотизирует кого-то там.

Да! Хуснутдинов не смотрит на клавиши, играя одно из сложнейших произведений в плане аппликатуры! Он смотрит вперёд, его взгляд устремляется куда-то туда, над декой старого рояля, в окно маленького концертного зала с неплохой, в общем-то, акустикой...

Где-то на середине восьми-минутного произведения я вдруг обращаю внимание, что зал заполняется постепенно людьми: подошли свободные от занятий преподаватели, вошла директор школы, хорошо мне знакомая. Ну, было бы удивительно и страшно, если б они прошли мимо такого исполнения!

Хуснутдинов за роялем окончательно сошёл с ума в финале. Его руки летают вправо-влево по клавиатуре, как две чайки.

Звучат последние аккорды совершенно сводящей с ума музыки... И - тишина... Хуснутдинов поворачивается к залу, и на лице его, как будто, недоумение. Он словно сам удивляется, что это вдруг на него такое нашло?

Школота уже давно слилась за колонну (актовый зал таков, что на нём на сцене есть одна колонна, да).

Рояль на сцене выглядит... как бы вам сказать... представьте, что женщину, лет эдак до 35-ти, держали в сугубом воздержании (нет, до 35-ти - слишком жестоко, давайте до 25-ти), все, встречающиеся ей мужчины, в основном, предпочитали витийствовать о прелестях плотской любви вербально, нежели чем реально. И вдруг нашёлся муж, который взял - и ОТОДРАЛ ТАК, ЧТО СЕСТЬ НЕ МОГИ! - вот, честное слово, примерно также выглядел концертный старый рояль после 23 сонаты, части третьей, F-minor, в исполнении татарина Хуснутдинова...

...Повисает какая-то просто неприличная тишина, и, чтоб её взорвать, я начинаю громко и смачно хлопать в ладоши.

...И все подхватывают. Бурные, продолжительные аплодисменты. Смущённый Хуснутдинов, в строительном комбезе, раскланивается...

Школу он отремонтировал хорошо.

Но сразу после этого, как это обычно и бывало, стройбизнес ему наскучил, несмотря на бум.

Опережая вопросы: сейчас Хуснутдинов играет в одной прибалтийской рок-группе, не очень известной. Они развивают новое направление рока, но как оно называется и с чем его едят - я вам не скажу. Бо - не копенгаген в этих делах, хоть и закончил музыкальную школу вместе с Хуснутдиновым.

Как всегда, он занимается кучей разных дел: с удовольствием подрабатывает индивидуальным гидом по городам Литвы, и не только, плюс - "имеет долю в автосервисе" (что означает в переводе с хуснутдиновского - работает в автосервисе без зарплаты, но с удовольствием!).

Такой человек. Одарённый во всём. Трижды женат, двое детей. Работает пока. Всё время удивляясь многообразию жизни, как он сам о себе говорит.

И вам того же желаю.

И себе.



Счастья всем!

Я в Твиттер:

Tags: Хуснутдинов, творчество
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments